Занимательное летововедение
Пара слов о трех книгах про легендарного музыканта
Введение. Книги о Егоре Летове в контексте литературы об отечественных рок-музыкантах
Во время господства хип-хопа и электроники рок-музыка стала если не анахронизмом, то, во всяком случае, явлением, относящимся скорее к прошлому. А потому благодатной почвой для биографий музыкантов и исследований их творчества. Тем не менее, на русском языке корпуса текстов вокруг конкретных фигур практически не сложилось. Исключений, по большому счету, два – Виктор Цой и Егор Летов.
Про Цоя есть три основные книги – «Кино от самого начала и до самого конца» сооснователя группы Алексея Рыбина, «Виктор Цой» писателя Александра Житинского и одноименный труд журналиста Виталия Калгина в серии ЖЗЛ. Книга Рыбина это беллетризованная история группы “Кино” глазами автора, со всей свойственной такому взгляду ангажированностью и оптикой. Житинский, в свою очередь, собрал в форме прямой речи воспоминания и интервью людей, знавших Цоя. Калгин написал небольшую, но полноценную биографию музыканта, восстановив ключевые события из жизни Виктора Робертовича, и сопроводив их короткими свидетельствами близких Цоя. Все эти издания затрагивают в основном факты хорошо задокументированной биографии лидера «Кино».
Среди других значимых книг о рок-музыкантах - «Формейшн» Феликса Сандалова, посвященный истории московской панк-сцены (испытавшей сильнейшее влияние Летова). «Тотальный Джаз» Лехи Никонова про ранние годы существование его группы «Последние Танки В Париже» и сцену образовавшуюся вокруг питерского клуба «TaMtAm». А также «Песни в пустоту» Александра Горбачева (признан иноагентом) и Ильи Зинина про «потерянное поколение» русского рока в лице лидеров уже упомянутого «Формейшна» группы «Соломенные еноты», барда Вени Д’Ркина и неформальных лидеров «Тамтама» джазкор-группы «Химера». Симптоматично, что «Еноты» и «Химера» не скрывали, как сильно их вдохновил Егор Летов.
С Цоем все относительно понятно — народная звезда, чьи песни слышал, пожалуй каждый россиянин в сознательном возрасте. Творческая биография Летова, хотя бы в силу ее большей продолжительности, имеет куда большее количество событий, а от того и точек зрения на нее. Книги про Цоя посвящены, в значительной степени, только ему самому, в то время как в книгах про Летова много исторического и культурного контекста, а также присутствует саморефлексия авторов. Александр Горбачев, автор первой полноценной биографии Егора Летова, замечает, что его творческая биография хорошо ложится на историю позднего СССР и России, где ранний этап это перестроечный импульс к свободному творчеству, а поздний — «путинская стабильность» нулевых годов.
Большую часть жизни Летов был деятелем андеграунда, находившимся за пределами сменявших друг друга поп-форматов, но имел культовый статус в панк-субкультуре и среди музыкальных критиков, к которым относятся авторы двух самых обстоятельных книг, ему посвященных. Тем не менее, сейчас Егор Летов стал общекультурной константой — в любви к его творчеству признаются самые разные люди: от рэперов до депутатов, текстам его песен и стихам посвящен целый семинар в РГГУ, публикующий эти изыскания печатными сборниками, а за последние годы вышло несколько книг независимых авторов, обстоятельно разбирающих поэтическое наследие Летова. Его влияние на умы молодежи в годы активной деятельности было огромно, и почти все авторы книг о нем, будучи уже взрослыми людьми прямо отмечают глубокое влияние Летова на становление собственной личности.
Почему так получилось, что Летов стал настолько значимой фигурой для самых разных авторов и исследователей?
Причин тому можно выделить несколько:
Как и в случае с Цоем это хорошая задокументированность. Начиная с раннего периода творчества Летов фиксировал информацию о своей деятельности, он раздал огромное количество интервью, да самостоятельно записал много информации о своей деятельности. Например, записанная на диктофон беседа «Панки в своем кругу», или статья Егора КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ГО, вышедшая аж в 1986 году, когда группа «Гражданская оборона» еще не была широко известна. В юности вместе с соратниками он участвовал в создании зинов, а в поздние годы активно общался с поклонниками на своем сайте, отвечая на их многочисленные вопросы.
Многолетнее миофтворчество коррелирует с первым пунктом. Сергей Летов, старший брат Егора, так высказывался о его стремлении к славе: «Главное наше с братом различие заключалось в том, что я никогда не стремился к широкой популярности. Количество публики на концертах и число поклонников для меня никогда не было чем-то важным…
Для брата меркой являлась широкая популярность. Признание, успех. Не важно, у кого… На самом деле, представления о его радикализме не очень обосновано. Игоря характеризует методичное выстраивание своего круга поклонников, определенный «маркетинг», если можно такое слово употребить. Брат использовал четкие стратегии, причем действовал довольно жестко в этом плане. Он много об этом думал и совершенно безошибочно вел себя. На этом отчасти и основан его успех. Помимо его поэтической гениальности, беспрецедентно высокой личной энергии и харизмы, конечно». Летов скрупулезно работал над стилистикой и имиджем группы – сам оформлял обложки, проводил преемственность по отношению к тем или иным культурным явлениям, рассказывая об этом в интервью и оставляя референсы в песнях. Все это принесло культовый статус и ему как его личности, и его проектам.
Продолжительность творческой биографии вкупе с невероятной плодовитостью сформировали огромное поле для исследований. Буквально можно говорить про существование целого летовского «биома». «Посев», «Гражданская Оборона», «Егор и Опизденевшие», «Коммунизм», «Цыганята и я с Ильича» – это лишь проекты, в которых Летов был центральной фигурой, не говоря уже про участие в массе других групп знакомых и единомышленников. Он успел поработать во многих жанрах в диапазоне от панк-рока до шугейза, от пост-панка до фолка, от психоделии до нойза. Почти все произведения в этих жанрах были высоко оценены критиками и повлияли на следующие поколения музыкантов.
Активная политическая деятельность во второй половине 80-х – 90-х годах. Летов преследовался КГБ за инакомыслие и поддерживал радикальные движения, такие как НБП (запрещена в России) и РНЕ (запрещена в России). Это почти мгновенно принесло ему славу контркультурного деятеля и рок-звезды.
Теперь чуть понятнее, почему про Летова были написаны и изданы весьма объемные культурологические исследования. Для этого текста мы возьмем следующие книги:
«Следы на снегу. Краткая история сибирского панка» Владимира Козлова и Ивана Смеха – большая книга о сибирском панке — крупном культурном явлении, частью которого Летов был. Она подробно исследует ранний период его творческой активности, хоть и не посвящена исключительно ему.
«Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования» – книга музыкального журналиста Максима Семеляка, многолетнего друга Летова. В ней анализирует личность и творчество музыканта на протяжении почти всей жизни.
«Он увидел солнце. Егор Летов и его время» – книга музыкального журналиста Александра Горбачева (признан иноагентом), родившаяся из его одноименного подкаста. В ней пытается написать первую полноценную биографию Летова, в то время как первые две книги не ставят перед собой такой задачи.
В этом тексте нет задачи реконструировать биографию Летова на основе книг о нем написанных, но ставится цель разобраться каким видят своего героя их авторы и почему интерес к нему не угасает даже спустя долгие годы после смерти.
Мы взяли три книги, затрагивающие как творчество, так и события жизни Егора Летова, поэтому за бортом остались важные труды, посвященные исключительно разбору его поэтического творчества, как например «Поэтика Егора Летова» Ю.Доманского, «Егор Летов: язык и мир» О. Темиршиной и сборники Летовского семинара за 2020 и 2021 годы. Эти книги слабо, либо вообще не затрагивают биографию Летова, и включение их в состав этой работы придало бы ей излишне академичный оттенок и сбило фокус с контекста вокруг героя, который нам очень важен.
Следы на снегу. Краткая история сибирского панка
Книга «Следы на снегу. Краткая история сибирского панка» написана двумя авторами – писателем и режиссером Владимиром Козловым и музыкантом, а также исследователем андеграундного искусства Иваном Смехом как продолжение идей одноименного документального фильма, снятого первым. В предисловии авторы отдельно подчеркивают, что практически не редактировали прямую речь персонажей, что придает книге своеобразный diy-формат. «Следы на снегу» - книга не исключительно о Летове, и в этом ее существенное отличие от других книг из нашего обзора. Однако, она очень важна ввиду исключительного богатства материала, затрагивающего советский период жизни и творчества Егора Летова, а следовательно, его формирования как музыканта и автора текстов.
«Следы на снегу. Краткая история сибирского панка» это сборник интервью и документальных свидетельств. Свидетельств, как можно догадаться из названия, о существовании большого культурного феномена – сибирского панка. Локального, но вместе с тем, имеющего свои характерные черты. Нам «сибпанк» интересен, прежде всего в контексте Егора Летова, поскольку он был самым заметным представителем этого течения, и человеком, как выросшим в этой среде, так и значительно на нее повлиявшим. Раннее творчество и формирование личности Летова невозможно отделить от «сибпанка», так и разговор о сибпанке без Летова не будет иметь смысла.
Взгляд Козлова и Смеха на Летова деценетрализующий. Несмотря на ведущую роль Летова в сибпанке, книга сознательно помещает его фигуру в более широкий контекст. Летов не является единственным и даже основным фокусом, а скорее одним из «следов на снегу», хотя и самым глубоким и заметным. Это позволяет показать сложность и многомерность явления. Такая нейтральность и отказ участвовать в «культе личности» Летова сильно отличает «Следы на снегу» от двух других книг, авторы которых прямо и открыто признаются в собственной ангажированности.
Сибирский панк характеризовался интеллектуальной направленностью и экзистенциальностью. Организатор концертов Наталья Комарова настаивает: «У нас же самыми интересными и значимыми панками... были люди интеллигентнейшие... интеллектуально развитые с интереснейшими текстами музыкальными». Это подтверждает и журналист Сергей Гурьев, вводя понятие «экзистенциальный панк... обращённый к абсолюту жизни и её конца», смешивающийся «с традициями экзистенциальной философии русской». Суровая сибирская среда способствовала интроспекции. Музыкант Артур Струков предполагает: «...в Сибири холодно, что большую часть сезона приходится сидеть дома и читать, углубляться в себя, может, это повлияло на то, что у нас более задумчивый... был рок». Музыкальный журналист Александр Кушнир добавляет: «Может, в Сибири общий враг — это холод, морозы, вечная мерзлота, ледники».
Друг и ближайший соратник Летова Константин «Кузя УО» Рябинов говоря про генезис сибирского панка, отмечал: «Это какой-то феномен, я не знаю. Я не могу объяснить это совсем», подчёркивая спонтанность и необъяснимость зарождения явления. Сибирский панк резко контрастировал со столичными сценами; председатель Новосибирского рок-клуба Валерий Мурзин, подчеркивая «трушность» сибпанка утверждал, что «другого панк-рока по сути дела и не было», а «московский музыкант был перекормлен».
Омская сцена в «Следах на снегу» практически полностью синонимична фигуре Егора Летова. Его ранний творческий путь описывается через его собственную статью «КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ГО» (1986 г.). В ней он подробно перечисляет весь записанный с 1982 по 1986 год материал, и называет новообразованную «Гражданскую оборону» супергруппой, подразумевая участие в ней товарищей по старым проектам и дружественным группам. В «Следах на снегу» хорошо заметен размах деятельности Летова в 90-е и его колоссальный вклад в сибпанк. Едва ли кто-то другой из деятелей этого направления мог похвастаться подобным уровнем работоспособности.
Участник группы «Коммунизм» Александр Рожков вспоминает: «я поражался, как Егор Летов ловко оперировал всякими шнурами, наложением записи, всякими звуковыми эффектами, хотя даже для меня, окончившего физический факультет, такие открытия были не столь тривиальны». Это одно из многих свидетельств о Летове, как неутомимом энтузиасте домашней звукозаписи, чья изобретательность позволяла ему осваивать даже сложные навыки в короткие сроки. В те годы Летов и компания играли нарочито простую, но вызывающую музыку, но его интерес уже тогда явно лежал в области экспериментов со звуком.
Нельзя сказать, что авторы совсем не пытаются выделить какие-то черты характеров своих героев. В случае с Летовым Козлов задает вопросы деятелям сибпанка так, чтобы отследить генезис важнейших черт Егора. Например, спрашивает Рожкова всегда ли у Летова были лидерские замашки. На что тот отвечает:
«Надо сказать про какую-то совершенно феноменальную трансформацию, которую я не могу объяснить до сих пор. Такой парень, который очень скромный, какой-то даже немножко, как говорится, заторможенный, за несколько лет — речь идёт о 2–3-х годах — превратился в лидера, превратился в такого человека, который способен… И для меня это было совершенно удивительно, потому что, во-первых, ничего подобного я не видел, во-вторых, как это вообще возможно?»
Козлов не задает следующего вопроса, о том на что стал способен Егор Летов, очевидно подразумевая, что это будет понятно дальше из отрывков, посвященных преследованию музыканта КГБ и его пребыванию в психиатрической лечебнице.
Образ Летова складывается из мозаики воспоминаний о нем разных людей, зачастую разбросанных по разным главам и концентрирующихся на определённых периодах или событиях.
«Следы на снегу» довольно сложно структурированы, при почти полном отсутствии авторской речи нарратив собирается из интервью, мемуаров и статей разных лет, выстроенных в хронологическом порядке. Следующие за введением вторая и третья части книги посвящены региональным подсценам – тюменской, новосибирской и, собственно, омской. Далее повествование утрачивает локальную привязку и обращается к теме дальнейшего распространения влияния сибпанка уже в пределах всего СССР, затем России и ближнего зарубежья.
«Следы на снегу» и интервью взятые Владимиром Козловым для них во многом заложили фундамент для дальнейших исследований жизни и творчества Егора Летова. Так, Александр Горбачев в послесловии к своей книге «Он увидел солнце» пишет про множество «бесценных интервью (записанных Козловым), материалы которых использованы в этой книге».
В отличие от других книг, посвященных музыканту, «Следы на снегу» практически не затрагивают тему детства - это, в целом, понятно и обусловлено общим вектором книги. Однако, и Максим Семеляк, и Александр Горбачев сходятся во мнении, что детство и эмоции по поводу его утраты были одной из магистральных тем в творчестве Егора Летова. Об этом мы поговорим далее.
Значит, ураган. Опыт лирического исследования
Музыкальный журналист Максим Семеляк, в поздние годы Летова довольно близко с ним общавшийся в первой же главе обрисовывает характер своей книги о нем, описывая лето проведенное в подмосковном поселке Красково в 1983 году. где в то же время находился 18-летний Егор Летов. Все последующее повествование это, по сути, рефлексия многолетнего опыта прослушивания автором его музыки. Через ее призму Семеляк смотрит на себя, страну и общество в разные годы, попутно пытаясь объяснить (хотя бы себе) кем был Егор Летов, и почему он оказался настолько мощным контркультурным явлением.
Название «Значит, ураган» взятое у одной из песен с последнего альбома Гражданской обороны, хорошо раскрывает содержание книги. Семеляк описывает фигуру Летова как метафизический шторм, пронесшийся над головами нескольких поколений молодых людей и оказавший на них неизгладимое впечатление.
Семеляк утверждает, что вокруг Летова «почти сразу возник проникновенный (и, главное, до сих пор обновляющийся) культ». Он подчеркивает, что популярность Летова не сводится к «моменту времени» или «общей ностальгии по подлинности», а обусловлена тем, что он «подхватил и озвучил вещи, которые не с панка начались и не криком “хой” закончатся». И тут впору говорить про трансформационное воздействие на сознание. Семеляк описывает, как музыка Летова производила «исключительный эффект.«.. на распахнутое с юности сознание и, судя по некоторым признакам, продолжает производить». Он называет песни Летова «психологическим оружием», которое превращало «все минусы... в огромный взрывной крестообразный плюс».
Семеляк с его явной тягой к мистическому и эзотерическому мировосприятию и Летова рассматривает в таком же ключе — неким сверхъестественным импульсом, непосредственно воздействующим на реальность и сознание других. Автор интерпретирует события жизни героя книги руководствуясь этой точкой зрения (что было свойственно и самому Егору). Например, говоря про желание Летова отойти от панка, ставшего для него творческим тупиком, он цитирует музыканта: нужно было, по его понятиям, «либо выскочить из этого потока, либо невиданным усилием воли обратить его течение в другую сторону». Семеляк видит логику в том, что такими событиями для него стали путешествие на Урал и неожиданная смерть Янки Дягилевой.
Мысль о творчестве Летова как метафизической акции прямого действия уходящей в бесконечность это, пожалуй, основной мотив книги. Политическую деятельность и высказывания Егора в 90-х годах Семеляк рассматривает в таком же ракурсе: они были для него поиском новых пространств и мессианской сверхзадачей. Когда рухнул СССР, репрессивной стороны которого ярым противником был Летов, необходимо было выбрать нового врага. В то время Егор был одержим протестом, как мощным катализатором творческой энергии, и новая российская власть оказалась удобной мишенью. Тем более, что НБП (запрещена в России) выглядели на тот момент максимальными радикалами.
Никаким активным революционером в политическом смысле, с точки зрения Семеляка, Летов конечно не был. Он приводит примеры того, как Летов во время октябрьских событий 1993 года смотрел футбол у себя дома, отключив телефон. Что не умаляет его влияния на умы радикальной молодежи посредством песен.
Будучи человеком, Летова хорошо знавшим, автор позволяет себе предположить развитие политических взглядов покойного, если бы он дожил до наших дней (книга вышла в 2021 году). И приходит к выводу, что наиболее симпатичным Летову политическим деятелем была бы Грета Тунберг.
На музыку Летова Семеляк смотрит похожим образом. В моменты требовавшие яростного протеста он играл оголтелый панк, но когда подобное стало ожидаемым, ушел в более экспериментальные формы. А затем, когда противостояние перестало быть самоцелью, наконец заиграл любимую им психоделию.
Для Семеляка поздний период менее «мифогенен», чем ранний и средний этапы. Его «лирическое исследование» больше питается энергией прорыва, становления мифа, предельных состояний 80-х и 90-х. Поздний, относительно «успокоившийся» Летов меньше укладывается в концепцию «Значит, ураган» как перманентного экзистенциального взрыва.
«Значит, ураган» подчинена в основном авторской хронологии знакомства с Летовым, а не истории группы. Например, тема детства в полной мере возникает лишь в середине книги, что не отменяет ее безусловной важности в летовском мифе. Как мы помним, автор не преследует цели написать биографию, поэтому разбирает в основном детскую тематику в песнях, не обращаясь к событиям.
Собственно, из детства вырастает увлеченность Летова советским строем в 90-х годах. Счастливые детские воспоминания противостояли мрачной действительности, они стали единственным настоящим в мире, где все стремительно обесценивалось. И тут становится понятно, почему Летов называл себя «советским патриотом» и симпатизировал Виктору Анпилову и его «Трудовой России».
Детство Летова в представлении Семеляка – это не просто биографический этап, а скорее мифологическое пространство, источник первозданной энергии и аутентичности, из которого произрастает весь последующий «ураган» его творчества. Это почти что «золотой век» или «потерянный рай» не в сентиментальном, а в экзистенциальном смысле – состояние до-социальное, до-искаженное.
Детская тематика с ее взглядом на мир и характерным вокабуляром была присуща почти всем проектам Летова в разные периоды. В какой-то мере его можно назвать Сидом Барреттом, у которого «получилось». Великий основатель Pink Floyd с той же детской непосредственностью исследовал внутренние беспредельные пространства, но не смог выйти победителем из столкновения с бессознательным. Егор Летов оказался в этом плане гораздо более сильной личностью.
Тему детства как убежища и утопии будут развивать и последователи «Гражданской обороны», прежде всего «Соломенные еноты», с названиями альбомов вроде «Дневник Лили Мурлыкиной» и песнями про морского царя.
В самом конце книги Семеляк пишет:
«Я постоял на пустом берегу, пока в голове сам собой не завелся вопрос: вот будь у меня дети, хотел бы я, чтобы они слушали «Гражданскую оборону»? Уверенности нет. Но, с другой стороны, детей у меня тоже нет – и как знать, может быть, это каким-то боком связано с вбитыми по юности в голову песнями ГО?»
И это лишь один из примеров влияния объекта исследования на его автора. Семеляк нисколько не скрывает свою ангажированность, и сама эзотерически-ориентированная оптика книги это очень летовская, по своему вектору, история. Кроме того, она развивает и обогащает новыми смыслами сложившийся еще при жизни Летова миф, который он сознательно культивировал всеми описанными Семеляком действиями.
Он увидел солнце. Егор Летов и его время
Если «Следы на снегу» были отстраненно нейтральными, то «Он увидел солнце» Александра Горбачева (признан иноагентом) написаны политически ангажированным автором, о чем он предупреждает в самом начале книги. В прошлом редактор издания «Холод» (признано иноагентом) Горбачев активно поддерживает проекты антивоенной направленности. «Он увидел солнце» самая поздняя из книг, представленных в этом обзоре, и единственная вышедшая после начала СВО. Тексты последних трех лет, затрагивающие недавнюю историю России в большинстве случаев содержат отпечаток недавних событий.
Кроме того, Горбачев, как и Семеляк не скрывает явной симпатии к Летову, в предисловии он говорит прямо: «Музыка и этика Егора Летова во многом сделали из меня человека». Хоть автор и ставит цель написать биографию героя, он не обещает, что она будет нейтральной и безоценочной. Подзаголовок книги - «Егор Летов и его время» — не случаен. Это ключевая особенность оптики Горбачева — изучение фигуры Егора Летова как продукта своей эпохи.
Поскольку повествование в книге строго хронологическое, Горбачев начинает с семьи Летова, его предков и родителей, усматривая в происхождении артиста и семейной обстановке предпосылки его будущих убеждений и творческих актов. Мать Егора происходила из купеческого рода, а отец из крестьян. «К моменту рождения второго сына Тамара Летова уже давно закончила медицинский институт и работала невропатологом. Отец был партийным секретарем штаба полка, читал лекции по гражданской обороне» — пишет Горбачев, предполагая, что колебания Летова между диссидентством и «советским патриотизмом» были заложены еще в детстве. Тогда же проявились и другие особенности его личности — любовь к животным и страсть к коллекционированию, сопровождавшие музыканта на протяжении всей жизни.
Характеризуя Летова как артиста, Горбачев находит его где-то между хиппи и панком, делая важную оговорку, что с музыкальной точки зрения ему всегда был более интересен пост-панк. В «Он увидел солнце» приводится момент, когда во время путешествия в Крым тусовка Летова жила впроголодь, а тот все это время держал в заначке 100 рублей, отложенные на приобретение винила The Cure «Boys Don’t Cry». То, что принято считать панком в традиционном понимании для него было скорее артистическим жестом и способом протеста, нежели стремлением играть именно такую музыку.
В свою очередь, под хиппи тут надо понимать психоделический рок всех мастей, прежде всего, разумеется, 60-х годов. Известен его список любимых альбомов, где важное место занимают такие не слишком растиражированные команды как The Chocolate Watchband и Strawberry Alarm Clock. Чем дольше длилась карьера Летова, тем сильнее росло его желание играть подобную музыку. На поздних альбомах он пришел к ней в полной мере, почти полностью избавившись от влияния панка. Для этого ему понадобилось в совершенстве освоить домашнюю звукозапись, приобрести качественные инструменты и привлечь профессиональных музыкантов.
Наконец, третьей составляющей летовской стилистики был советский концептуализм. Горбачев описывает влияние на Егора сразу двух основных «школ» — московской и ленинградской, делавших схожие акции, но с разными целями. К этому течению его приобщил старший брат, успевший поиграть с двумя главными проявлениями в музыке обоих полюсов — «ДК» и «Поп-Механике» соответственно. Сатирический подход первых Егор позднее позаимствует для своего проекта «Коммунизм», а себя будет называть концептуалистом.
Первые годы творчества Летова у Горбачева описаны теми же людьми, что и в «Следах на снегу», в послесловии автор благодарит Владимира Козлова за «бесценные материалы», которые легли также и в основу «Он увидел солнце». Впрочем, «Значит, ураган» и Максим Семеляк упоминаются на страницах книги куда более часто.
В трактовке тех или иных событий биографии Летова Горбачев соглашается с Семеляком, но представляет их в другом контексте. К важнейшему эпизоду его биографии, принудительному лечению в психбольнице Горбачев подходит не только как биограф, но и как историк, вписывая частный случай юного Егора Летова в общий политический контекст андроповско-черненковских «заморозков» и подробно реконструируя хронологию событий происходивших с музыкантом.
Для Семеляка же этот эпизод – не просто факт репрессий, а ключевой момент становления Летова как мифологической фигуры, точка экзистенциального перелома и обретения того самого «надрывного» голоса. Это настоящая инициация.
Горбачев то и дело проводит параллели между разными событиями из жизни Летова и современностью. Это часть авторского метода в книге. Например, описывая допрос одного из соратников Летова кгбшниками, в скобках пишет:
«Надо сказать, что методы допросов в российской тайной полиции с годами не слишком изменились. Когда в 2018 году сотрудники ФСБ задержали в Петербурге программиста Виктора Филинкова, которого обвинили в участии в несуществующем «террористическом сообществе „Сеть“, его допрашивали и пытали не в кабинете, а в микроавтобусе силовиков».
По мнению Горбачева преследования со стороны тогдашних органов госбезопасности были общим местом для сибирского панка, но лишь Летову это дало мощный импульс для дальнейшей трансформации своего творчества в еще более радикальную музыку. Тут можно предположить и другую точку зрения, а именно вернуться к цитате Сергея Летова про стремление Егора к славе. Давление со стороны КГБ и время проведенное в психбольнице стали очень важной деталью летовского мифа, без него были бы невозможны слова «я всегда буду против», ставшие расхожим описанием политической активности музыканта. Впрочем, и сам Горбачев, цитирует Семеляка, соглашаясь с его мнением, что «Летов был великий мастер по построению собственной мифоло-
гии».
Поэтому верными будет как утверждение, что для Летова из всей сибирской компании преследования со стороны КГБ оказались наиболее мотивирующими продолжать борьбу, так и то, что он грамотно воспользовался этой ситуацией с точки зрения создания имиджа яркого протестного артиста.
Анализируя политическую активность Летова 90-х годов Горбачев стремится уйти от упрощенных оценок. Он показывает Летова не как марионетку в руках политиков, но и не как циничного конъюнктурщика. Летов в его книге – это человек, трагически переживающий слом эпох, искренне ищущий правду (в своем понимании) и готовый идти за ней до конца, даже если этот путь ведет в сомнительные альянсы и к неоднозначным последствиям. Горбачев подчеркивает, что для Летова политика всегда была продолжением его экзистенциального бунта, его «вечной войны» с миром, который его не устраивал.
Наконец, поздний период Летова Горбачев воспринимает как уход в себя. Личное стало важнее политического. В тот период он почти перестал давать интервью, а общение с поклонниками и единомышленниками происходило в основном на сайте «Гражданской обороны».
Говоря про позднего Летова Горбачев ссылается на слависта Ингвара Стейнхольта, который, изучая творчество Летова, пришел к выводу, что магистральная его тема - это смерть эго.
«По мнению норвежца, с 1980‑х эта смерть в творческой биографии Летова достигалась по-разному: сначала — как результат насилия со стороны деспотичных властей; потом — как триумфальный акт сопротивления; затем — как добровольная гибель героя-революционера; и наконец — как растворение в природе или повседневности».
Горбачев считает, что эти тезисы применимы к большинству россиян, где первое - это позднесоветское подавление, а последнее - апатия вследствие политической «стабильности» второй половины нулевых годов. Обоснование тому, что именно Летов выразил этот путь наиболее выпукло, автор находит в том, что музыкант жил куда более приземленно, чем большинство других рок-звезд: так и не уехал из Омска, всю жизнь провел в обычной квартире, записывался у себя дома, не был чужд «пролетарских» развлечений вроде футбола.
Как и Семеляк, Горбачев полемизирует и с самим Летовым, предполагая его возможную реакцию на тот или иной пассаж. Например, пытаясь разобраться в страсти музыканта к футболу, автор приводит цитату антрополога Клиффорда Гирца, посвященную теме петушиных боев на Бали и характеризующую сопутствующую этому явлению спортивную страсть, после чего утверждает, что Летов наверняка с ней бы согласился.
«За следующие десять лет эта философия-жизнь, кажется, просто усугубилась и окончательно вышла за пределы мира людей. В общем-то, весь альбом “Зачем снятся сны” как раз посвящен разрушению границ между человеком и вселенной, жизнью и смертью, движению «из моего отдельного меня» — в “лучезарный вселенский поток”».
Послесловие к книге - это ценный сборник упоминаний Летова в современной российской (да и не только) культуре. Горбачев скопом перечисляет фильмы, книги, альбомы, события посвященные, вдохновленные, как-то связанные с фигурой Летова и его наследием. Этот список длится и длится, автор своими словами иллюстрирует этот «лучезарный вселенский поток».
Заключение
Во всех трех книгах огромное количество цитат и воспоминаний. Летов как сам наговорил столько, что можно составить исчерпывающий его портрет почти во всех периоды, так и люди его окружавшие с готовностью дополняли эту картину своими высказываниями, оценками и наблюдениями. В результате складывается почти что Евангелие русского рокера-нонкоформиста, чьими учениками и последователями стали очень многие люди разного рода занятий и происхождения. Фигура Летова безусловно обладала магнетизмом, необходимым для построения культа.
Хотя все три книги затрагивают схожие темы, их первоначальные акценты значительно различаются. Горбачев отдает приоритет ранней жизни Летова, его семье и проблемам со здоровьем как основополагающим для понимания его последующих парадоксов. Непосредственное внимание уделяется формирующим годам личности и прямому воздействию государственных репрессий. Семеляк сразу же погружается в глубокое, почти мистическое, воздействие искусства Летова на слушателей, подчеркивая его преобразующую силу и философские основы. В его работе первостепенное значение имеет внутренний опыт восприятия музыки. Козлов и Смех расширяют рамки до всей сибирской панк-сцены, определяя ее уникальные интеллектуальные и социальные характеристики. Они подчеркивают коллективный опыт андеграунда, его интеллектуальную глубину и функцию «убежища» от суровой реальности вокруг.
В его творчестве можно выделить 3 основных, взаимосвязанных мотива. Обозначим их как «Детство», «Протест» и «Праздник». Тема Детства была для него константой на протяжении всей жизни; утраченным раем и недостижимой утопией, а взрослая жизнь следствием потерянной непосредственности восприятия. В махаянском буддизме есть понятие «ятхабхутам», означающее способность видеть мир не обусловленным, таким какой он есть на самом деле. Это одна из важнейших предпосылок достижения Нирваны. Не будет большой натяжкой сказать, что для Летова обращение к теме Детства было способом вернуться в то блаженное состояние абсолютной гармонии, где нет насилия, подавления воли, государства, капитализма, войны и отчужденности. Словом, всего того, что разобщает людей, калеча их и заставляя ненавидеть друг друга и самих себя.
Из этого естественным образом рождался Протест. После столкновения с советской репрессивной машиной и карательной психиатрией борьба стала для него самоцелью, так родился миф о непреклонном противостоянии с любыми формами подавления. В чем Летову нельзя было отказать так это в упрямстве. В какой-то момент он сделал оппозицию любой действующей власти частью своего имиджа, и это был беспроигрышный ход. Его имя подняли на знамена тысячи юных радикалов, сделав эталоном протестного артиста для следующих поколений.
У сибпанка было еще и другое название — экзистенциальный панк. Летовский Протест был глубже сугубо политической возни и смены ориентиров. С его помощью он пытался вернуть переживание Детства, зачастую очень дорогой ценой. Как выяснилось, для этого нужно нырнуть в глубины собственного подсознания, дабы обрести пространства свободы, не обусловленные логикой материального мира. Когда это получалось, наступал Праздник.
Если Протест в летовском мире был промежуточным понятием, то Детство и Праздник основополагающими. Как он сам говорил, «если праздника нет, то эта жизнь нахуй не нужна». И сам он жил в соответствии с этим принципом, постоянно штурмуя свои внутренние пространства. Иногда это было волей случая при весьма трагических обстоятельствах, как, например, перед записью альбома «Прыг-Скок», когда Егор долгое время лежал с неспадающей 40-градусной температурой. В таком состоянии он пережил сильнейший духовный опыт, изменивший его и позволивший написать, вероятно, самую страшную песню во всей русскоязычной музыке — одноименный «Прыг-Скок».
width="100%" height="352" frameBorder="0" allowfullscreen="" allow="autoplay; clipboard-write; encrypted-media; fullscreen; picture-in-picture" loading="lazy"></iframe>
Под праздником стоит понимать как духовные поиски, так и радость творческих открытий. Многие авторы отмечали присущую летовской музыке эйфоричность, а сам он почти как ребенок радовался своим творческим удачам.
В поздние годы противостояния было все меньше, а духовных поисков больше. Из них родились его зрелые, выдержанные и умиротворенные поздние альбомы, ставшие классикой психоделического рока на русском. Александр Горбачев дал прекрасное определение тому, как они звучат — «медовая горечь», а другой музыкальный журналист, Николай Редькин добавляет еще ряд прилагательных: «русское отчаянное тоскливое уютное».
Книги о Летове, как уже было сказано, написаны преимущественно людьми, которым он глубоко не равнодушен. Это их определяющее свойство, и, пожалуй, единственная проблема. При всей разносторонности и наполненности, такие исследования практически лишены критической оценки деятельности героя. Поэтому невольно цементируют его миф и своеобразный культ личности. Как можно заметить, это же относится и к автору данного текста. Егор Летов сильно повлиял на мое мировоззрение, восприятие музыки и отношение к вещам находящимся в категории «духовного опыта». Тем не менее, мне было бы очень интересно прочитать исследование жизни и творчества Егора Летова от максимально нейтрального и неангажированного человека. Уверен, что появление такой более критической к герою истории — дело времени, и надеюсь, что его миф не превратится с годами в «анекдот с бородой навсегда».